Музыка статуй [Поющие статуи] - Джеймс Грэм Баллард

Джеймс Баллард

Музыка статуй [Поющие статуи]

И снова прошлой ночью, когда налетел ветер со стороны Западной Лагуны, я услышал обрывки музыки статуй, возносивших дифирамбы Ланоре Гален. Идя по медному песку к рифам, где растут звуковые скульптуры, я бродил в темноте среди металлических садов, в поиске голоса Ланоры. Сейчас никто не ухаживает за скульптурами, и большинство из них уже похоронил под собой песок, но, повинуясь импульсу, я срезал спираль и отнес ее на свою виллу, посадив в кварцевую грядку под балконом. Всю ночь та пела мне, ведя рассказ о Ланоре — и о той странной музыке, которую она играла сама себе.

Должно быть, я впервые увидел Ланору Гален в галерее Джорджа Неверса на Бич-Драйв чуть больше трех лет назад. Каждое лето в разгар сезона в Алых Песках Джордж устраивал для туристов специальную выставку звуковой скульптуры. Как-то утром, вскоре после открытия, я сидел в своей большой статуе «Нулевая Орбита» и подключал стереоусилители, когда Джордж вдруг кашлянул в микрофон, и звук, похожий на раскат грома, едва не оглушил меня.

Со звенящей, точно гонг, головой я вылез из скульптуры, готовый наброситься на Джорджа и приложить его чем-нибудь потяжелее, но он, приложив изящный кончик пальца к губам, одарил меня тем взглядом, который между художником и дилером говорит: «Вот идет богатый клиент».

Скульптуры у входа в галерею начали гудеть, когда кто-то вошел, но солнечный свет, отраженный от капота белого «роллс-ройса» снаружи, заслонил дверной проем. Потом я увидел ее, склонившуюся над стендом с художественными каталогами, а за ней — ее секретаршу, высокую француженку с сумочкой в руках. Она была почти такой же величины знаменитость, как и ее распорядительница.

«Здесь Ланора Гален, — подумал я, — неужто все наши мечты сбудутся?» На ней был холодный, как лед, лоскуток голубого шелка, замерцавший, когда она двинулась к первой статуе, а также шляпа из черных фиалок и громоздкие темные очки, скрывавшие лицо, — сущий кошмар для хроникеров. Пока она стояла у статуи, одной из неистовых путаниц Арчи Пенко, похожей на велосипедное колесо без обода, слушая, как вибрируют и воют спицы, мы с Неверсом невольно оперлись на крыло моей скульптуры.

В целом, пожалуй, верно, что самый оклеветанный вид на Земле — это богатый покровитель современного искусства. Над ними смеется публика, их эксплуатируют дилеры, даже художники считают их просто мешками с деньгами. Прекрасная коллекция звуковых скульптур Ланоры Гален на крыше ее венецианского палаццо и щедрые покупки на миллионы долларов, разбросанные по ее квартирам в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, дарили свободу и жизнь многим скульпторам, но мало кто испытывал к мисс Гален благодарность.

Неверс что-то колебался, поэтому я толкнул его локтем.

— Пошли, — пробормотал я. — Судный день настал, так что — пойдем.

Неверс холодно повернулся ко мне, по-видимому впервые заметив мои запачканные ржавчиной брюки и трехдневную щетину.

— Мильтон! — рявкнул он. — Бога ради, исчезни! Смойся через черный ход! — Он мотнул в сторону моей скульптуры головой. — И выключи эту безумную штуку! Кто тебя вообще сюда пустил?!

Секретарша Ланоры, Мими Шарко, заметила нас в конце галереи. Джордж выпятил четыре дюйма безупречной манжеты и качнулся вперед с широкой, как бульдозер, улыбкой. Я попятился за свою скульптуру, не собираясь уходить и позволять Неверсу сбить мою цену только ради того, чтобы продать мое же творчество Ланоре Гален.

Джордж расшаркивался по всей галерее, не обращая внимания на презрительную усмешку мисс Шарко. Он подвел Ланору к одному из экспонатов и стал возиться с пультом управления, выбирая альтовый ключ, который лучше всего резонировал бы с тонами ее собственного тела. К несчастью, той статуей был «Гранд-Финал» Сигизмунда Любича, приземистый идол с бычьей шеей, похожий на огромную жабу, распевающую брачную песнь. Старый железнодорожный магнат мог бы захотеть себе нечто подобное, но реакция на нее Ланоры была подобна реакции тепловоза на бабочку.

Они перешли к другой скульптуре, и Мими Шарко указала на шофера в белых перчатках, стоявшего у «роллс-ройса». Шофер сел в машину и повел ее по улице, увлекая за собой пляжную толпу, которая начала собираться у галереи. Теперь, когда я мог ясно видеть Ланору на фоне твердых белых стен, я прытко нырнул в рабочий отсек «Орбиты» и стал внимательно следить за ней сквозь плетеные медные спирали.

Конечно, я все уже знал о Ланоре Гален. Тысячи глянцевых журналов до тошноты каталогизировали ее странную неочевидную красу, ее приступы меланхолии и навязчивые скитания по столицам мира. Ее недолгая карьера киноактрисы рано пошатнулась — не столько из-за ее скромных, но всегда интересных талантов, сколько из-за простой неспособности к физическому проявлению. По жуткой иронии судьбы, после того как крупная автомобильная авария серьезно повредила ее лицо, она добилась необычайного успеха. Этот странно искаженный профиль и нервный взгляд заполняли кинотеатры от Парижа до Пернамбуку. Не в силах вынести свой образ, дань уважения маститым пластическим хирургам, Ланора внезапно бросила карьеру и стала ведущей меценаткой изящных искусств. Подобно Гарбо в 40-х и 50-х годах, она неуловимо порхала по колонкам светской хроники и ярким страницам в бесконечном бегстве от самой себя.

Ее лицо было ключом к разгадке. Когда она сняла солнцезащитные очки, я увидел странную тень, упавшую на нее — да так и застывшую на гладкой белой коже. В ее сланцево-голубых глазах мерцал мертвый блеск, у рта залегла тревожная складка. В общем, у меня было смутное впечатление чего-то нездорового — как от человека с тайным пороком.

Неверс включал скульптуры направо и налево, как сумасшедший фокусник, и шум от их сенсорных клеток стоял такой, что и Вавилон бы возрыдал. Некоторые статуи реагировали на загадочное присутствие Ланоры, другие — на Неверса и секретаршу Шарко.

Ланора медленно покачала головой, сжав губы. Шум раздражал ее.

— Мистер Неверс, — сказала она своим слегка хриплым голосом. — Все это очень умно, но голова от ваших выдумок страшно болит. Хочется чего-то не столь громкого, более, скажем так, личного.

— Конечно, мисс Гален, — поспешно согласился Неверс, затравленно озираясь. Он слишком хорошо знал, что звуковая скульптура сейчас приближалась к апогею своей абстрактной фазы; скоро звук сольется в одну нестерпимую для уха ноту о дюжине тонов. Ясное дело, ничто в галерее ее не устроило — ни моцартовское рондо, ни квартеты Веберна, и я догадался, что она, устав от того, что приобрела раньше, решила закинуть удочку